Олег Гильбурд: «Памяти Маэстро»

Олег Гильбурд, психиатр (Сургут, Россия)

Распространённый среди обывателей трюизм, согласно которому все психиатры сами «с приветом», слегка утрирует реальность, но не так уж далёк от истины. Равно как и другое расхожее мнение, что с точки зрения психиатров, полностью нормальных людей не существует. Действительно, чем ещё можно объяснить столь странный выбор профессии, как не тем, что некий бессознательный генетический императив ведёт нас, психиатров, в единственно верном направлении – к «своим», к тем, к кому мы невольно испытываем почти родственные чувства и с которыми нам – хорошо. И видимая разница между нами единственно в том, они уже явно болеют, а мы пока вроде бы нет…

С другой стороны, именно это природный и закреплённый профессией инстинкт вкупе с упрямой убеждённостью в абсолютной психической уникальности (и, следовательно, патологичности, т.е. отклонении от среднестатистически «нормальной» толпы) самого, казалось бы, заурядного и непримечательного человека делает нас обострённо восприимчивыми к нюансам его психического мира и, конечно, особенно чуткими и отзывчивыми при встрече с личностями очевидно неординарными, «поцелованными Богом», с теми, кто всей своей жизнью оправдывает на Земле существование человечества – самого агрессивного и разрушительного биологического вида.

Разумеется, есть психический дефект и у меня (подозреваю, что не один). Заключается он в том, что на манер Штирлитца с его знаменитой «идиосинкразией к рифме» я испытываю перманентную идиосинкразию к цифре. Проявляется она, помимо прочего, в том, что память моя не фиксирует и не сохраняет точные датировки даже значимых событий. По этой причине не помню, когда именно – кажется, в середине или конце 1990-х годов – тогдашний зав. кафедрой психиатрии Крымского медицинского университета Виктор Павлович Самохвалов сообщил мне, гостившему тогда в Симферополе, что через 15 минут в актовом зале Крымской республиканской клинической  психиатрической больницы № 1 (что странным образом расположена в центральной части города на улице Розы Люксембруг, 27) состоится необычный концерт для получающих там стационарное лечение пациентов и «примкнувших к ним» сотрудников.

В зале я обнаружил совершенный аншлаг, кое-кто уместился на приставных стульях, предусмотрительно прихваченных с собой с рабочих мест, многие стояли. Мне удобного места не нашлось, и был я оттеснён к задним рядам, откуда только стоя и можно было что-то разглядеть. На сцене было пусто, никаких декораций, сложной аппаратуры, проводов и иной концертно-театральной атрибутики – только стул и микрофон, почему-то опущенный довольно низко. Под гомон и шуршание зрителей, одетых большей частью в ветхие и застиранные больничные пижамы, среди которых мелькали белые халаты, на сцене появилась маленькая статная женщина в длинном до пола закрытом чёрном платье и заговорила в рифму о чём-то страстном и далёком, о жгучем солнце, пронзительно синем небе и шумном пенном прибое – но, может быть, мне сегодня кажется, что она говорила именно об этом, а в действительности – совсем о другом… И вот под нестройные аплодисменты зала приготовленное для него место на авансцене занял музыкант. Он осторожно уложил себе на колени грациозную гитару, нежно коснулся чувственных изгибов её царственного тела – и всё переменилось! Под облупившимися сводами полутёмного отсыревшего ангара, мгновенно обернувшегося величественным античным храмом, в том самом лазурном небе воссияло то самое горячее солнце и забурлила пена того самого морского прибоя – и все мы, забыв, кто болен и кто здоров, оказались где-то под Кόрдобой, в счастливом плену колдовской Андалусии, и уже изнемогали в бешеном вихре и сладкой истоме кровавого фламенко, и постигали священные тайны  тавромахии, и не щадили ладоней в едином ритме, стараясь поспевать за маленькой женщиной в чёрном и её звучными кастаньетами, дробный перестук которых синхронизировал ритмы наших сердец и судеб…

Это был Маэстро.

С его неизменной волнисто-густой шевелюрой и точёным профилем испанского гранда. С его фантастической правой рукой, под виртуозными ласками которой гитара, казалось, экстатически оргастировала и в восторженном томлении стонала, вздрагивая всеми шестью нейлоновыми струнами – то поодиночке, то органным аккордом. В дальнейшем, на протяжении почти полутора десятков лет нашего знакомства, сближения и дружбы я, имея некоторое представление о гитарной игре и по-домашнему аккомпанируя своим застольным песням, в целом разобрался в его леворукой технике, но каким образом творила немыслимые чудеса правая рука Маэстро, я не понимаю и по сей день. Собственно, на то он и Гений, чтобы оставаться непостижимым…

Виделись мы нечасто, но регулярно, в основном, летом – в Крыму, куда Маэстро приезжал с той маленькой женщиной, его музой и добрым гением,  женой Наташей; или в моей родной Одессе, куда приезжал я по личным делам, и где Маэстро сформировался как блистательный композитор, оставаясь при этом активно и успешно концертирующим солистом филармонии.

Однажды (опять-таки не помню, в каком именно году, возможно в 2000-м) мне удалось организовать для него сургутский ангажемент. Органный зал местного училища искусств был полон, и тот незабываемый концерт оказался ещё и мастер-классом, и просветительски-музыковедческой акцией, о чём на следующий день с удивлённым восхищением писали местные газеты.

Другой факт из истории наших отношений, который тоже тешит моё тщеславие, заключается в том, что мне пару лет назад удалось косвенным образом приобщиться к музыке Маэстро, подарив Наташе профессиональные кастаньеты из «черной фибры», изготовленные на специализированной фабрике в Севилье и приобретённые в Хересе-де-ла-Фронтера, — по-моему, их эксклюзивный звук пришёлся по нраву и Наташе, и Маэстро. (Кстати, в том январском андалусийском вояже нам с женой очень пригодилась подаренная Маэстро карта, на которой были отмечены все таверны Кордобы, куда мы заехали, чтобы убедиться, что Гвадалквивир и вправду по-пушкински «бежит, шумит».)

Для меня он всегда и во всём оставался Маэстро. Даже тогда, когда, с трудом преодолевая двадцатилетнюю разницу в возрасте, я впервые решился (спасибо массандровскому каберне!) запросто назвать его Толей – и он воспринял это как должное, а я с той поры был страшно горд тем, что приобщён к его ближнему кругу.

Маэстро был задумчив и немногословен, казался порой не от мира сего. Он и вправду существовал в ином пространстве, он жил Музыкой, он творил и исследовал её всегда. Кажется, даже во сне. Он был уверен, что музыка едина и эволюционирует по тем же законам, что и всё живое, что она способна спасти этот безумный мир, особенно, если контаминирует с живописью, которой он тоже верно служил. Он был готов к музыкальному диалогу в любых условиях, даже весьма далёких от концертно-филармонических, и с любой аудиторией, даже самой разношёрстной и неподготовленной, и в конце концов каждый становился его фанатом и каждый рано или поздно начинал тосковать по его волшебной гитаре. Как тоскует сегодня Елена Камбурова, для которой Маэстро написал изумительный цикл песен на стихи Федерико Гарсия Лорки.

В последний раз я был в гостях у Толи с Наташей летом 2011 года. Мы, по традиции, выпивали и закусывали, балагурили о разном, Маэстро играл для меня что-то из недавно им сочинённого. На мой профессорский взгляд, в его телесном и душевном состоянии ничего не предвещало скорого конца. Разве что выглядел он слегка похудевшим, но на восьмом десятке мало кто прибывает в весе… И потом, в Сургуте, узнав, что Толя приболел чем-то лёгочным, я опять не придал этому серьёзного значения – ну, курильщик, ну, простудился по осени – с кем не случается; и прежде, бывало, хворал, но раньше или позже выздоравливал и снова отправлялся с любимым красавцем-внуком в поход к морю за рапанами… И даже когда окончательный диагноз уже был известен, я всё равно вместе со всеми упрямо верил, что общими силами и на этот раз  поможем Толе выдюжить…

Не помогли.

Не выдюжил.

Нет с нами Толи.

Маэстро оставил нас. Он теперь играет Создателю. Наверное, оба они довольны.

А нам-то кто теперь сыграет?..

Мы-то теперь как?..