Достаточным доказательством существования Бога является музыка

Виктор Самохвалов, профессор, доктор медицинских наук
Немецко-русское общество психиатров и психотерапевтов,
Прага, Чехия

Уже не помню, кто это написал, возможно Курт Воннегут, а может быть Конфуций, но доказал это для меня только Анатолий Шевченко.
Множество встреч за многие годы как будто создали для меня свой образ Анатолия, который может быть, в обычном представлении и не похож на икону. Это отчасти связано со спецификой моей профессии, особенностями прожитых времен с неожиданными переменами и перманентными кризисами, но может быть с самим образом Анатолия в котором нельзя разделить друга, музыканта, композитора и оригинального ученого.
Тогда, в 70х годах прошлого века, было в нашей великой стране всего несколько мест, в которых можно было свободно и без боязни обсуждать что угодно, в которых можно было увидеть современную живопись, услышать настоящую музыку и встретиться с замечательными людьми. Однако концентрация этих людей в Москве и Ленинграде была максимальной в подвалах, котельных, в квартирах, выходящих окнами в мрачные колодцы дворов, заваленных мусором. Были также закрытые академические города, такие как Пущино. Таким же местом была (КрАО) Крымская астрофизическая обсерватория АН СССР и примыкающая к ней Крымская обсерватория ГАИШ (Государственного Астрофизического института имени Штернберга). Казалось, что здесь живут великие посвященные, которые находятся на ином уровне восприятия и понимания мира. Впрочем, так оно и было. Путешествие в п. Научный было целым событием, как и проникновение в закрытый тогда город Севастополь. На окраине Симферополя на автостанции Западная нужно было втиснуться в переполненный автобус, и вряд ли удавалось в нем присесть. Автобус постепенно поднимался в горы, которые становились все более живописными, особенно зимой. Сверху открывалась панорама Крымских гор. И вот — проходная, начало нового пути. Милиционер и два дежурных. «К кому Вы приехали, предъявите паспорт». Затем следовал звонок означенному человеку, который подтверждал приглашение, затем вы предъявляли паспорт и оставляли его дежурному. Потом ждали приглашающего, который Вас провожал по идеальным дорожкам мимо блестящих башен телескопов к себе домой. Освещали дорожки столбики высотой до метра с фонарями направленными вниз, чтобы их свет не мешал свету звезд. Из странной и грязной действительности вы попадаете в иной мир мудрых жрецов и магов. Понятно, их охраняют, чтобы они могли сосредоточиться на вечном, и нужен особый ритуал знакомства с ними. Днем они спят, а ночью работают, уединяясь в своих башнях. Среди всех «обсерваторцев» особенно выделялись Александр Щербаков, который занимался инфракрасной астрономией, и Борис Владимирский — специалист в области физики Солнца.

Но это были не простые люди, Александр был также замечательным художником, а Борис увлекался исследованиями в области солнечно-земных связей, был знаком в свое время с А.Сахаровым и А.Чижевским, являлся тонким знатоком литературы и научного андеграунда, о котором речь пойдет ниже. Эти два ученых были центрами кристаллизации творческой мысли КрАО. Благодаря им, в клубе обсерватории появились первые открытые выставки художников ленинградского контрискусства (С.Сергеев, Т.Новиков, Вик, Алена) и первые концерты московского музыкального андеграунда (С.Рыженко, Последний шанс, Футбол). И там, на квартире Александра, довелось впервые услышать Анатолия. Но сначала я просто с ним заговорил. И тогда и потом, на протяжении многих лет, меня поражала не только его музыка, но загадкой была его речь. Когда он говорил, трудно было иногда расслышать окончания некоторых слов, другие звучали неожиданно акцентировано, сразу несколько слов сливалось в единое и дополнялось выразительной мимикой и жестом. Это в обычном смысле была не речь, но будто особая музыка, а сливающиеся слова и длительные паузы напоминали аккорды. Кстати, он также и писал, и его текст будто состоит из смысловых аккордов, разделенных паузами разной долготы. Потом он стал играть классическое фламенко и становилось даже страшно. Одна гитара звучала как целый оркестр, а в паузах будто продолжалась мелодия и разрывала весь мир на части, а потом опять все складывалось в новом единстве. Получалась естественная нить, соединяющая небо и звезды и эти телескопы и собственную душу, границы которой уже невозможно было определить. Тогда естественным сопровождением квартирных концертов был херес, потом стало пиво, но опьянение сразу исчезало с первыми аккордами. Эта музыка и это исполнение сами по себе были сильным наркотиком. Потом, много раз слушая Анатолия, в музеях, на концертах, в кругу друзей приходилось сознаться, что все, что кажется давно знакомым, звучит по другому, или потому, что он менял нюансы и акценты или потому, что собственное психическое состояние постоянно менялось под влиянием самой музыки.

Через несколько дней я оказался в его квартире в бетонной девятиэтажке на окраине Симферополя. На балконе стояла новогодняя елка, и хотя был уже июнь, она не потеряла своих иголок и была, казалось, только что срублена. На стенах висели картины Анатолия, которые были будто продолжением его музыки, сцены корриды, цветовые аккорды и пейзажи и повсюду вихрь движения и неожиданные ракурсы. Попытки выяснить суть некоторых работ ни к чему не привели, Анатолий говорил «Вот здесь…» потом совершал жест, напоминающий движения пальцами по гитарному грифу. Когда он потом начал играть — все стало понятно, акварели и гуашь были тоже музыкой, которая становилась посредником между непостижимым миром, человеком и любым иным его искусством. В кругу друзей из рук в руки передавала записи его концертов и уже многие друзья знали что такое.

Но потом, что-то изменилось. Анатолий стал работать в Одесской консерватории, хотя в Крыму бывал несколько раз в году и всегда мы стремились узнать, где и когда он окажется. Запомнился первый концерт в Симферопольском художественном музее, с которого более 20 лет назад началась традиция концертов в музеях. Наташа, супруга Анатолия в строгом черном платье объявляла программу и аккомпанировала кастаньетами. Но в программе вдруг стала звучать реконструированная музыка Вавилона и Греции, Рима и раннего Возрождения и постепенно все сводилось в полифонии фламенко. Это уже была не просто музыка, но исследование, в котором прослеживалась эволюция музыкальной гармонии. В зале висели картины начала ХХ века, но вдруг показалось, что они тоже только небольшой этап некой непостижимой эволюции логики и чувства. Нужно сказать, что в то время Анатолий отрицал значение рок и поп музыки вообще, не считая их собственно музыкой. Тогда появились первые работы группы Санта Измеральда, которая встраивала в композиции фламенко. Я включил фонограмму и попросил его высказать свое мнение. « Это не имеет отношения к фламенко вообще, это просто рок, который все искажает». Однако позже он изменил свою точку зрения и свои системы эволюции музыки, дополнил всеми направлениями поп, рок музыки и рэпа.

Было очень обидно, что его музыка у нас не могла собрать большие аудитории и была, как ни странно, тоже музыкальным андеграундом. Это было нечто для избранных, часть какой-то мистерии, недоступной каждому. Побывав в Испании, я понял, что он — музыкант и композитор с классической украинской фамилией — является большим испанцем, чем большинство испанцев. В нем было больше сдерживаемой страсти, яркого чувства и экстатического слияния со всем окружающим, что характерно именно для культуры фламенко. Конечно, фламенко — естественная среда испанской культуры, но это скорее традиция, а для Анатолия фламенко было развивающимся организмом, особым существованием и отношением к жизни, стилем, который непрерывно развивается. Он стал Человеком Фламенко, понять его мысли, жесты, речь и образы без понимания фламенко совершенно невозможно.

Будучи сам частью музыкального андеграунда, Анатолий постепенно стал также частью научного андеграунда. В стране, за несколько лет до ее распада, фактически сложилась контркультура со своими лидерами в музыке, живописи, науке и философии. Анатолий стал безусловным кумиром в музыке наряду с Алемдаром Карамановым, Альфредом Шнитке, ……. Но тогда он еще не написал свой Концерто Гроссо и лишь мечтал выступить с симфоническим оркестром.
Контркультура большей частью вообще не была политизирована, это были зерна, которые оставались не понятны массовому сознанию, и хотя не запрещены, но были игнорированы, вытеснены и преданы забвению. К научному андеграунду, в частности относились идеи современной эволюции человека. Считалось, что есть только социальная эволюция, а биологическая прекратилась с появлением человека разумного. Есть социальные формации, которые развиваются в истории, но человек остается тем же. Тогда же с 1982 по 2001 год в Крыму стали проводиться международные коллоквиумы по эволюции поведения человека, которые начинались ежегодно 1 августа и завершались 4 августа. Группа участников, не превышающая 20 докладчиков и членов их семей, собиралась в условленном месте и следовала к одному из уголков Крыма с палатками и запасом еды. Среди докладчиков были психиатры, музыканты психотерапевты, физики, математики, биологи, политики. Одни докладчики слушали других и поэтому равнодушных не было. Доклады следовали с утра до вечера и происходили в морской воде, на скалах, в глубокой и густой траве, в пещерах, на пляжах, в ангарах заброшенных складов. Обсуждение продолжалось вечером у костра, и естественным продолжением коллоквиумов всегда была гитара. Анатолий выступал на нескольких коллоквиумах с докладами по эволюции музыки с музыкальными иллюстрациями и своими композициями, он также играл вечером и это было совершенно фантастично. Ночь, шум моря, костер, далекие зарницы приближающейся грозы и фламенко. После концерта никто уже не мог петь авторских песен, и все сводилось к всеобщей медитации на вечном.

Теория эволюции музыки, созданная А.Шевченко о которой он пишет в своих публикациях, в том числе в Acta psychiatricа, psychologica et ethologiсa Tavrica, сводится к его простой и понятной формуле: «музыка это время, воплощенное в звуке». Не случайно, одна из теорий множественности времени, которая соединяется будущее, настоящее и прошлое называется «струнной теорией». Анатолий часто повторял фразу Чарли Паркера, сказанную после одной из своих концертных программ: «Это я играл завтра». Музыка сфер, воплощенная в космологии, теории цикличности, традиции пифагорейской философии, эволюция психики соединяются Анатолием в стройный и завершенный ряд. Он прослеживает путь от синкретического праискусства к дитонализму, трихорду, пентатонике, и далее через последовательные этапы к додекафонии. Однако далее процесс эволюции не прекращается, но лишь становится более концентрированным, и из рок, поп, рэп музыки вновь вырастает функциональная музыка и новая додекафония. Свою теорию А.Шевченко называет «концепцией циклического развития звуковой музыкальной системы». Понимание эволюции музыки позволяет косвенно понять эволюцию психики, поскольку развертывание истории музыкальной гармонии предназначено для осмысления человеком принципа вечности. Композитор и музыкант оставляет нам своей музыкальной системой даже физический свой образ, который, влияя на наши чувства, образует новую реинкарнацию. Действительно, музыка является достаточным доказательством бессмертия и вечности, а музыкальные системы по сути — модули машины времени.
Однажды я попросил Анатолия выступить в клубе нашей Крымской психиатрической больницы №1. В зале было несколько сотрудников и около ста пациентов. Большая часть из них находилась в больнице многие годы, они утратили семьи и не могли вырваться из круга своего бреда и галлюцинаций. Под воздействием лекарств они были скованы, их движения становились роботообразными, лица застывшими, а глаза безжизненными. Рядом со мной в зале сидел один из самых сложных пациентов, которого не могли выписать уже три года. Он все время смотрел вниз, потом, вдруг, во время концерта взглянул на Анатолия и уже не сводил с него глаз. «Если бы я услышал эту музыку раньше,- тихо он мне сказал,- я бы никогда не заболел, и со мной бы ничего не могло случиться».


Виктор Самохвалов, профессор, доктор медицинских наук
Немецко-русское общество психиатров и психотерапевтов,
Прага, Чехия, июль 2012